Оорооо и нэнээээнэ: интервью с редакцией РИА «Восток-Медиа» на месопотамском

Информагентство изнутри: мемы, анонимные доброжелатели и административка

Оорооо и нэнээээнэ: интервью с редакцией РИА «Восток-Медиа» на месопотамском

Информагентство изнутри: мемы, анонимные доброжелатели и административка
Хабаровская редакция информационного агентства «Восток-Медиа» (ныне Transsibinfo.com) 17 июля полным составом покинет свои рабочие места. Команду журналистов уже давно перестали устраивать условия, в которые их ставят начальство и коллеги их приморской редакции (у агентства два отделения — прим. ред.), и они решили оставить издание. Последние пять лет хабаровское подразделение возглавляет Илья Андреев, которому за эти годы удалось повысить уровень качества выпускаемых агентством материалов, а также зарекомендовать себя отличным руководителем и редактором. «Утес» пообщался с нынешним составом редакции о коллективе, общении с читателями и внутренних мемах. В разговоре участвовали редактор Илья Андреев, выпускающий редактор Андрей Митрофанов, корреспонденты Полина Овчаренко и Кеся Коноплянко.

История о том, из-за чего именно сотрудники одновременно написали заявления об увольнении, есть в нашем паблике.
Илья: Я пришёл в обновлённый коллектив редакции в 2013 году, попал в самую гущу наводнения, однако по ряду причин мне пришлось работать удаленно — с Сахалина. Мы тогда сделали упор на картинки, фоторепортажи, авторские новости, которые воспринимались гораздо лучше, чем пресс-релизы. Пресс-релизы — они же у всех есть, только заголовки разные, хотя это тоже часть информационной картины, и целиком её не проигнорируешь. Естественно, посещаемость сайта тогда стала расти.

Постепенно люди уходили, состав менялся, стали искать новых сотрудников, что оказалось настоящим «геморроем». Потому что люди порой имеют либо большие проблемы с восприятием и передачей информации, либо жуткие проблемы с русским языком, из-за чего с ними приходится прощаться.

Вообще у нас как-то так само получалось, что начинающим сотрудникам доставалась самая жесть. У Полины — хабаровские живодёрки от начала до конца, Кесе достались последствия трагедии в кемеровской «Зимней вишне» — разбирала тему «от и до», заваливая всех запросами, сталкивая ведомства лбами, пытаясь понять и рассказать, как всё должно работать в противопожарной безопасности.

Кеся: Тогда я впервые как журналист столкнулась с бюрократией. С тем, что все люди отнекиваются от ответственности. С одной стороны, все процессы жёстко регулируются правовыми нормами, а с другой — при такой жёсткой регулировке есть пробелы, которые надо пробивать. Нужно писать постоянные запросы, докапываться, и в итоге ты собираешь очень большую фактуру. Оказывается, что да, проблема есть. И ты, грубо говоря, становишься первооткрывателем, находишь то, что никто до этого не заметил. И возможно, кто-то прочитает и что-то поймёт. Кто-то поймёт, что закон — дерьмо, а кто-то — что может что-то изменить. Наша задача — не поменять картину, а показать факт.

Полина: Я вела «живодёрок». Они достаточно сильно выматывают эмоционально, когда ты всё это смотришь, читаешь, особенно работая с бэками [ранее написанными материалами по теме — прим. ред.], когда ты двадцатый раз читаешь весь этот мерзкий ужас... В общем, там меня коллеги иногда подменяли, потому что я уже сама не могла продолжать дальше. Я горжусь тем, что отработала эту тему, о ней вышло материалов 50: с момента совершения преступления, грубо говоря, до вступления приговора в законную силу. Мне любой вопрос задай, я всё об этом расскажу.
Илья: Я пришёл в обновлённый коллектив редакции в 2013 году, попал в самую гущу наводнения, однако по ряду причин мне пришлось работать удаленно — с Сахалина. Мы тогда сделали упор на картинки, фоторепортажи, авторские новости, которые воспринимались гораздо лучше, чем пресс-релизы. Пресс-релизы — они же у всех есть, только заголовки разные, хотя это тоже часть информационной картины, и целиком её не проигнорируешь. Естественно, посещаемость сайта тогда стала расти.

Постепенно люди уходили, состав менялся, стали искать новых сотрудников, что оказалось настоящим «геморроем». Потому что люди порой имеют либо большие проблемы с восприятием и передачей информации, либо жуткие проблемы с русским языком, из-за чего с ними приходится прощаться.

Вообще у нас как-то так само получалось, что начинающим сотрудникам доставалась самая жесть. У Полины — хабаровские живодёрки от начала до конца, Кесе достались последствия трагедии в кемеровской «Зимней вишне» — разбирала тему «от и до», заваливая всех запросами, сталкивая ведомства лбами, пытаясь понять и рассказать, как всё должно работать в противопожарной безопасности.

Кеся: Тогда я впервые как журналист столкнулась с бюрократией. С тем, что все люди отнекиваются от ответственности. С одной стороны, все процессы жёстко регулируются правовыми нормами, а с другой — при такой жёсткой регулировке есть пробелы, которые надо пробивать. Нужно писать постоянные запросы, докапываться, и в итоге ты собираешь очень большую фактуру. Оказывается, что да, проблема есть. И ты, грубо говоря, становишься первооткрывателем, находишь то, что никто до этого не заметил. И возможно, кто-то прочитает и что-то поймёт. Кто-то поймёт, что закон — дерьмо, а кто-то — что может что-то изменить. Наша задача — не поменять картину, а показать факт.

Полина: Я вела «живодёрок». Они достаточно сильно выматывают эмоционально, когда ты всё это смотришь, читаешь, особенно работая с бэками [ранее написанными материалами по теме — прим. ред.], когда ты двадцатый раз читаешь весь этот мерзкий ужас... В общем, там меня коллеги иногда подменяли, потому что я уже сама не могла продолжать дальше. Я горжусь тем, что отработала эту тему, о ней вышло материалов 50: с момента совершения преступления, грубо говоря, до вступления приговора в законную силу. Мне любой вопрос задай, я всё об этом расскажу.
Илья: Штурмовик сидит здесь последний месяц. Он отсюда не уходит, не знаю, чем он занимается ночью.
Илья: За пять лет у меня очень сильно изменились функции. Меня брали руководителем редакции, естественно, я должен был задавать тон повестки, ставить задачи, отправлять людей в поля и писать сам. Всем этим я занимался до того момента, пока моей в жизни не появилась административка. Под этим словом я подразумеваю отчёты, бухгалтерские счета, сканы, беготню с контрактами, по налоговым и пенсионным фондам. И этого стало настолько много, что сейчас я практически ничего не пишу, а если пишу, то это значит, у меня свободный день. У меня загораются глаза: «Можно я схожу на какое-нибудь за-се-да-ни-е?!» Или уеду на полдня в район имени Лазо, чтобы оттуда увезти одну пусть посредственную, но авторскую новость. Зато у нас будет закрыт фотобанк по теме, скажем, «рыбная ловля».

Телефоны, как правило, не молчат. Что хорошо — есть отклик от читателей. В течение дня может позвонить какой-нибудь анонимный доброжелатель.
Бывает, звонят люди, которым нужно починить стиральную машинку
Андрей: Бывает, что после звонков продолжаются какие-то темы. Очень часто в СМИ звонки с вопросами к статьям воспринимают неверно: начинают спорить, ругаться, и в итоге все остаются при своём мнении. Каждый раз, когда нам звонят с претензией, мы пытаемся из этой претензии вытащить новые новостные поводы: «Расскажите, как было на самом деле, кто может дать верную информацию?». Часто человека можно успокоить и сказать: «Давайте мы расскажем правду, мы не заинтересованы в том, чтобы писать недостоверную информацию». Хоть чаще всего мы зависим от источников информации, но нужно уметь договариваться с людьми.

Илья: Надо отметить, что дипломатии, такта и уверенности в своей правоте нам хватает для того, чтобы сводить на нет конфликтные ситуации. На моей памяти только два человека сказали: «Нет, мы с вами не будем работать, потому что вы всё врёте!» Одна такая женщина обратилась в суд, и мы доказали, что мы не врём, в судебном порядке. Есть ещё право на опровержение, мы от этого не бежим. На моей практике мы дважды доверились источнику информации и дважды об этом пожалели, когда пришлось писать именно опровержение. Ничего, мы скушали эту пилюлю, и для нас это было большим уроком.
Андрей: Бывает, что после звонков продолжаются какие-то темы. Очень часто в СМИ звонки с вопросами к статьям воспринимают неверно: начинают спорить, ругаться, и в итоге все остаются при своём мнении. Каждый раз, когда нам звонят с претензией, мы пытаемся из этой претензии вытащить новые новостные поводы: «Расскажите, как было на самом деле, кто может дать верную информацию?». Часто человека можно успокоить и сказать: «Давайте мы расскажем правду, мы не заинтересованы в том, чтобы писать недостоверную информацию». Хоть чаще всего мы зависим от источников информации, но нужно уметь договариваться с людьми.

Илья: Надо отметить, что дипломатии, такта и уверенности в своей правоте нам хватает для того, чтобы сводить на нет конфликтные ситуации. На моей памяти только два человека сказали: «Нет, мы с вами не будем работать, потому что вы всё врёте!» Одна такая женщина обратилась в суд, и мы доказали, что мы не врём, в судебном порядке. Есть ещё право на опровержение, мы от этого не бежим. На моей практике мы дважды доверились источнику информации и дважды об этом пожалели, когда пришлось писать именно опровержение. Ничего, мы скушали эту пилюлю, и для нас это было большим уроком.
Илья: Духовно можно любить и свой компьютер. Но когда он начинает глючить, ты понимаешь, что любовь прошла.
Полина: Всегда важно думать о том, как то, что ты делаешь, отразится на других людях. Бывают ситуации, когда ты пишешь материал и понимаешь, что, если укажешь источник информации (имя, фамилию, должность), то читатель тебе больше поверит. Но при этом сам человек на работе огребёт, а он, может, ещё не знает этого. У меня была пара случаев, когда человек не просил не указывать его имя, но мы с Ильей решали, что этого делать не надо.

А бывает наоборот. Был случай в кадетской школе. Мама одной ученицы обиделась на то, что её дочь, условно говоря, не получила медаль за участие в параде 9 Мая, устроила скандал. Выставила директора таким образом, будто он ударил её дочь. А дочь от невообразимых травм спасло то, что она увернулась. Она сама не определилась: директор ударил или пытался ударить. Мама обратилась в СМИ, чтобы испортить репутацию школы и директора. Я поехала и разобралась, вышло неплохо. Именно после этого материала Илья оставил меня в редакции.

Мне нужно было каким-то образом дать читателю понять, что это — склочная женщина, слова которой не надо воспринимать всерьёз. Она мне как-то позвонила, позвонила как корреспонденту, у которого есть право получать и распространять информацию. Она сказала примерно [следующее]: «Как можно директора к педофилии привлечь?» Мне ничего больше не нужно с этим делать, я просто привожу её слова в конце текста, и всем всё становится понятно. После этого она мне звонит и спрашивает, зачем я это написала. Я отвечаю: «Вы мне позвонили как журналисту, и я имею право на раскрытие информации. Мы не говорили о том, что наш разговор конфиденциальный».

Ты всегда должен выбирать между читателем и своим спикером. И иногда, если выбор сделан неверный, всё может плохо кончиться.
Полина: Всегда важно думать о том, как то, что ты делаешь, отразится на других людях. Бывают ситуации, когда ты пишешь материал и понимаешь, что, если укажешь источник информации (имя, фамилию, должность), то читатель тебе больше поверит. Но при этом сам человек на работе огребёт, а он, может, ещё не знает этого. У меня была пара случаев, когда человек не просил не указывать его имя, но мы с Ильей решали, что этого делать не надо.

А бывает наоборот. Был случай в кадетской школе. Мама одной ученицы обиделась на то, что её дочь, условно говоря, не получила медаль за участие в параде 9 Мая, устроила скандал. Выставила директора таким образом, будто он ударил её дочь. А дочь от невообразимых травм спасло то, что она увернулась. Она сама не определилась: директор ударил или пытался ударить. Мама обратилась в СМИ, чтобы испортить репутацию школы и директора. Я поехала и разобралась, вышло неплохо. Именно после этого материала Илья оставил меня в редакции.

Мне нужно было каким-то образом дать читателю понять, что это — склочная женщина, слова которой не надо воспринимать всерьёз. Она мне как-то позвонила, позвонила как корреспонденту, у которого есть право получать и распространять информацию. Она сказала примерно [следующее]: «Как можно директора к педофилии привлечь?» Мне ничего больше не нужно с этим делать, я просто привожу её слова в конце текста, и всем всё становится понятно. После этого она мне звонит и спрашивает, зачем я это написала. Я отвечаю: «Вы мне позвонили как журналисту, и я имею право на раскрытие информации. Мы не говорили о том, что наш разговор конфиденциальный».

Ты всегда должен выбирать между читателем и своим спикером. И иногда, если выбор сделан неверный, всё может плохо кончиться.
Илья: Доска хороша. Это пристанище эмоциональных выплесков.
Кеся: Мой первый выезд в поля [работе вне офиса — прим. ред.] мне больше всего запомнился. Я поехала с МЧС куда-то на учения, и у меня спросили, хочу ли я полетать на вертолёте. И я такая: «Конечно, хочу!» Ты делаешь материал, собираешь фактуру фотографии, но при этом узнаёшь какие-то мелочи в работе спасателя, которые в жизни ты бы никогда не узнал. Ты узнаёшь их не как сотрудников, спикеров, а как обычных людей. Мне понравилось то, как в таких экстремальных ситуациях они себя проявляют. Возможно, иногда это не получится вписать в фактуру, это может даже мешать, и нужно уметь абстрагироваться. Но классно, что в работе есть такие моменты, когда ты оказываешься в каких-то невероятных ситуациях, обычно работая в офисе. И такие впечатления затягивают, ты хочешь пахать и пахать дальше. Есть, конечно, рутина, которую надо делать, но она есть в любой работе.

Мне нелегко далось влиться в коллектив. В первый месяц я реально просыпалась в кошмарах от того, что не могу написать новость. Или не ела, был дикий стресс. Не была готова к ритму работы, к тому, как искать темы, как писать. Не знаю, как они меня вытерпели. Первые три месяца, наверное, это был полный провал. Конечно, провалы и сейчас бывают. Просто я шла с чёткой уверенностью в том, что буду учиться и признавать ошибки. Но я вообще ни капли не жалею, я их (коллег) очень люблю. Не знаю, что будет дальше, но сейчас я кайфую от команды. Просто, когда ты просыпаешься, понимаешь, что день — говно, приходишь на работу в отвратительном состоянии, голодный и невыспавшийся, а через 15 минут начинается какой-то дикий ржач, и самый плохой день превращается в кайф, веселье.
Кеся: Мой первый выезд в поля [работе вне офиса — прим. ред.] мне больше всего запомнился. Я поехала с МЧС куда-то на учения, и у меня спросили, хочу ли я полетать на вертолёте. И я такая: «Конечно, хочу!» Ты делаешь материал, собираешь фактуру, фотографии, но при этом узнаёшь какие-то мелочи в работе спасателя, которые в жизни ты бы никогда не узнал. Ты узнаёшь их не как сотрудников, спикеров, а как обычных людей. Мне понравилось то, как в таких экстремальных ситуациях они себя проявляют. Возможно, иногда это не получится вписать в фактуру, это может даже мешать, и нужно уметь абстрагироваться. Но классно, что в работе есть такие моменты, когда ты оказываешься в каких-то невероятных ситуациях, обычно работая в офисе. И такие впечатления затягивают, ты хочешь пахать и пахать дальше. Есть, конечно, рутина, которую надо делать, но она есть в любой работе.

Мне нелегко далось влиться в коллектив. В первый месяц я реально просыпалась в кошмарах от того, что не могу написать новость. Или не ела, был дикий стресс. Не была готова к ритму работы, к тому, как искать темы, как писать. Не знаю, как они меня вытерпели. Первые три месяца, наверное, это был полный провал. Конечно, провалы и сейчас бывают. Просто я шла с чёткой уверенностью в том, что буду учиться и признавать ошибки. Но я вообще ни капли не жалею, я их (коллег) очень люблю. Не знаю, что будет дальше, но сейчас я кайфую от команды. Просто, когда ты просыпаешься, понимаешь, что день — говно, приходишь на работу в отвратительном состоянии, голодный и невыспавшийся, а через 15 минут начинается какой-то дикий ржач, и самый плохой день превращается в кайф, веселье.
Полина: Важно, чтобы холодильник был виден с любой точки. И тактически находился рядом с микроволновкой и поттером.
Илья: Пара слов о нашем ритме. Девочки приходят в офис к 9 утра, мальчики с перекуром к 9:15. Приходим, начинаем есть. Когда еда заканчивается, мы обнаруживаем, что уже написали несколько новостей. Обычно мы определяем, кто куда побежит и побежит ли, накануне. Наверное, к сожалению, но у нас нет такого формата, как ежеутренние планёрки. С развитием социальных сетей в них пропала какая-то необходимость, всё можно написать в «чатике для террористов» [имеется в виду мессенджер Telegram – прим. ред.] , и все всё понимают.

Если мы не все вместе в редакции, скорее используем телегу для общения [мессенджер Telegram], реже разговариваем по телефону. Любимые стикеры — с [губернатором Хабаровского края] Вячеславом Шпортом. Не знаю, кто их автор. Там много изображений, взятых из наших фоторепортажей, может быть, поэтому они и нравятся.

Решаем, кто на какую тему пойдёт, по желанию, либо подбрасываем монетку. Если никто никуда не хочет... Я не люблю ни на кого давить, хотя это неправильно. В лучшем случае я делаю надутый вид, либо говорю: «Ах так? Тогда пойду я!» Либо мы отменяем тему, но для этого надо меня убедить, чтобы вся редакция начала: «Нэнээээнэ!» Но таких тем очень мало. Это может быть заунывное заседание или бесперспективное в информационном плане событие — мы ничего не дадим читателю, либо просто потеряем кучу.

В принципе у нас кадры универсальные: человек может написать и про бантики, и про рогатки. Андрей у нас заточен на политику. Не знаю, нравится ему это или нет, но когда он слышит слово «бюджет», мы слышим: «Я пойду».

Андрей: Просто в этой теме я хорошо разобрался и считаю, что мне в этом плане проще за неё взяться, чем тому, кто не сидел на куче заседаний.

Илья: А я умею фотографировать собачек.

Полина: И тракторы.

Илья: И хоккей с мячом.
Илья: Пара слов о нашем ритме. Девочки приходят в офис к 9 утра, мальчики с перекуром к 9:15. Приходим, начинаем есть. Когда еда заканчивается, мы обнаруживаем, что уже написали несколько новостей. Обычно мы определяем, кто куда побежит и побежит ли, накануне. Наверное, к сожалению, но у нас нет такого формата, как ежеутренние планёрки. С развитием социальных сетей в них пропала какая-то необходимость, всё можно написать в «чатике для террористов» [имеется в виду мессенджер Telegram – прим. ред.] , и все всё понимают.

Если мы не все вместе в редакции, скорее используем телегу для общения [мессенджер Telegram], реже разговариваем по телефону. Любимые стикеры — с [губернатором Хабаровского края] Вячеславом Шпортом. Не знаю, кто их автор. Там много изображений, взятых из наших фоторепортажей, может быть, поэтому они и нравятся.

Решаем, кто на какую тему пойдёт, по желанию, либо подбрасываем монетку. Если никто никуда не хочет... Я не люблю ни на кого давить, хотя это неправильно. В лучшем случае я делаю надутый вид, либо говорю: «Ах так? Тогда пойду я!» Либо мы отменяем тему, но для этого надо меня убедить, чтобы вся редакция начала: «Нэнээээнэ!» Но таких тем очень мало. Это может быть заунывное заседание или бесперспективное в информационном плане событие — мы ничего не дадим читателю, либо просто потеряем кучу.

В принципе у нас кадры универсальные: человек может написать и про бантики, и про рогатки. Андрей у нас заточен на политику. Не знаю, нравится ему это или нет, но когда он слышит слово «бюджет», мы слышим: «Я пойду».

Андрей: Просто в этой теме я хорошо разобрался и считаю, что мне в этом плане проще за неё взяться, чем тому, кто не сидел на куче заседаний.

Илья: А я умею фотографировать собачек.

Полина: И тракторы.

Илья: И хоккей с мячом.
Краткий словарь (некоторых) терминов хабаровской редакции «Восток-Медиа»
(прим. ред.: «За 5 лет очень много внутренних мемов прошло, поменялось, кануло в Лету, им на смену приходят новые. И это вполне логично: судьба мемасика скоротечна»).
Дристное — то же, что и никакое, либо негативное.
Пример: Мы поняли, что там начальство довольно… дристное.

Оорооо – обозначает неописуемый восторг (созвучно с «ура»). «Одна бывшая сотрудница имела неосторожность в разговоре с одним из наших коллег уснуть, и её ребенок написал на планшете «оорооо» и отправил. Всё, нам ничего больше не нужно, чтобы брать это на вооружение».
Пример: Возвращаешься со съёмки, понимаешь, что сейчас будет оорооо-материал!

Нэнээээнэ («может быть, это месопотамский?») — «может выражать как негативное отношение к чему-либо, так и неумение воспринять, выразить, передать мысль».
Пример: Когда не находишь отклика в коллективе, когда расстраиваешься после разговора со спикером, можно угрюмо пробубнить: Нэнээээнэ.
Фото: Дмитрий Голубев
Автор: Никита Зинченко